Журнал "Суфий"


Прилетает ветерок и уносит меня by tamabdar
11/02/2009, 18:27
Filed under: журнал, избранное

Воспоминания о м-ре Никтебе.
АЛИ АШГАР МАЗХАРИ
(окончание)

«Хотя цель может быть достигнута за одну ночь, нужно быть готовым к тому, чтобы пройти все страдания и трудности. Как об этом говорит Руми:

‘Аттар прошел через семь городов любви.
Благодать этого путешествия нисходит только в знающее сердце.

Он погрузился в молчание и затем указал в сторону комнаты Мастера, сказав: «Прими его, поскольку если ты не узнаешь его, то не будешь знать, кто он такой».

На этом наш разговор закончился. Спустя некоторое время я уехал в Канаду, захватив с собой пометки и несколько фотографий, которые я хотел включить в свою статью, чтобы ничего не упустить.

Следующий раз я вернулся в Банбери летом 2002 г., где имел честь видеть м-ра Никтеба еще раз. Это лето, по сути, стало последним, проведенным нами совместно. Умудренный годами, м-р Никтеб говорил живыми и возвышенными словами, хотя при этом он был физически слаб и во многом ограничен пределами своей комнаты из-за связанной с артритом операции на колене. Он мог передвигаться только при помощи подставки Циммера под присмотром одного из учеников.

Во время этого визита я старался увидеться с ним каждый день, но сколько я его ни донимал, м-ру Никтебу уже было не интересно рассказывать поучительные истории. Хотя казалось, что он помнил о давно прошедших событиях лучше, чем когда-либо. Вместо этого он сказал мне достаточно содержательную фразу: «О многих вещах нельзя говорить, потому что большинство людей к этому не готовы. Кто-то сочтет их за ложь, другие же попросту неправильно их поймут. Эти тайны следует унести с собой в могилу, поскольку сердце преданного Богу должно быть могилой тайн».

Я вспомнил, как полвека назад, когда мы были соседями, он по просьбе моей матери читал с крыши призыв на молитву. Мне и сейчас кажется, что его чистый голос по-прежнему сладко звучит в моих ушах каждое раннее утро. Он со смехом вспомнил о тех временах и, чтобы сделать мне приятное, пустился в ностальгические воспоминания о моих родителях.

Когда я был ребенком м-р Никтеб и мой отец жили по соседству и были близкими друзьями. Каждую неделю, в пятницу (в день общего религиозного поклонения) вечером, они босиком шли на молитву в расположенную в предгорьях Мечеть двенадцатого имама, проводили там ночь и возвращались домой только на следующее утро. Так продолжалось до тех пор, пока однажды ночью к ним не подошла старая цыганка, наделенная духовной силой, разыгравшая перед ними смерть и последующее воскрешение, что привело их в духовное состояние, которое было сильнее любого интереса к босоногому аскетизму.

Когда тридцать лет назад мой отец рассказал мне эту историю, мне было сложно в нее поверить. Но шестнадцать лет спустя после настойчивых расспросов достоверность рассказа моего отца подтвердил м-р Никтеб, запретив записывать его слова. «Не нужно писать о таких вещах, – сказал он. «Люди все равно в них не поверят, и эта история даже будут звучать смехотворно».

В те времена в Иране не было ни радио, не телевидения – всего лишь несколько патефонов, да и те находились точно не в нашем доме. Шейх приходил к нам по утрам каждую пятницу, читал нараспев Маснави Руми или декламировал строки из дивана Шаха Ни’матулллы, которого ультраконсерваторы считали суфием-суннитом и еретиком. Благодаря тому, что мой отец привез из своей поездки в индию несколько книг Хафиза, Руми и Шаха Ни’матуллы, я достаточно рано познакомился с произведениями этих авторов. Книги заинтересовали меня, и когда мой отец понял это, он разрешил мне сидеть в углу на их собраниях и слушать.

Перед Второй мировой войной наш сосед пошел в армию, хотя я и не припомню, чтобы когда-либо видел его в военной форме. После службы в армии он поступил на работу в Национальный банк и постепенно вырос в должности до одного из руководителей. Но в то время, когда он женился и привел в свой дом молодую невесту, он уже находился в состоянии духовного смятения.

Я помню рождение его первого и второго ребенка, по-прежнему помню их маленькие ангельские лица. В их доме проходила свадьба моей сестры, поскольку его жена была очень близкой подругой моей матери.

В те годы мой отец отправился в долгую заграничную поездку, во время которой Иран погрузился в хаос, и нигде больше не осталось безопасного места. Моя мать настолько боялась происходящих в стране событий, что решила разделить заботу о детях с двумя работницами — преданной старой женщиной и юной услужливой девушкой. В летнюю жару наш отважный и самоотверженный сосед приспособился спать на крыше между его домом и нашим, чтобы моя мать могла чувствовать себя в безопасности. Когда зимой стало слишком холодно чтобы спать на улице, наш друг и сосед был настолько любезен, что согласился перенести свою постель в комнату у разделяющей дома стены, так чтобы моя мать, если ей что-то понадобится, могла постучать в стену и попросить помощи.

Кроме прочих своих многочисленных достижений, м-р Никтеб принадлежал к античной иранской атлетической школе и был примером рыцарственности, традиции которой развивались в Иране на протяжении последнего тысячелетия. Более того, в нашем квартале, если не во всем Кермане, все знали м-ра Никтеба за его доброту, благородство и смирение. До тех пор, пока мы, в конечном счете, не переехали в другой район, я видел, как он каждый день проезжал мимо на своем верном дребезжащем велосипеде и каждый раз смиренно улыбался.

Соседи, у которых была какая-то проблема, буквально подстерегали его и выбегали на дорогу чтобы остановить велосипед. С неизменно приветливым лицом, не заставляя чувствовать кого-либо обязанным ему, м-р Никтеб с радостью делал все что мог, чтобы удовлетворить их нужды. Снова и снова я слышал от своего ныне покойного отца, который был столь же рыцарственной натурой, рассказы о поступках, которые этот благородный человек совершал для других.

Когда мы, в итоге, уехали из Кермана, связь между нашими семьями оборвалась. Более того, м-р Никтеб тоже переехал со своей семьей в другую часть города.

В следующий раз я встретился с ним уже при совершенно других обстоятельствах. Это произошло в ханаке г.Кермана, где его отеческая доброта, которую он проявлял ко мне в детстве, трансформировалась в духовные взаимоотношения между учеником и суфийским шейхом. В дальнейшем до моего отъезда из Ирана, я иногда видел его в этом новом качестве самоотверженного проводника на Пути. Он больше не был мужем и отцом, а фактически дал обет безбрачия и полностью посвятил себя своим обязанностям на Пути. Он забыл о доме и жилище, уже больше не был простым жителем определенного города. М-р Никтеб имел Он находился в этом особенном состоянии – состоянии глубокого и полного влечения к Возлюбленному. Все его существо всецело находилось в распоряжении у Мастера, выполняло любые его указания.

Первым заданием для м-ра Никтеба была перестроика ханаки в Кермане, где под нужды ханаки было обустроено здание, которое уже арендовалось для собраний – Текийе Модир-оль-Мольк. Ханака была восстановлена и расширена, став центром для растущего количества дервишей, которым она остается и по сей день. Вскоре м-р Никтеб получил возможность раннего выхода на пенсию, что дало ему больше времени для того, чтобы следовать близким его сердцу делам, а именно – быть в распоряжении Мастера, выполнять различные проекты, необходимые для расширения ордена. Свою семью – жену и семерых детей – он оставил на попечение Бога.

Когда приобретался участок земли в крупном провинциальном городе или небольшом городке, м-ра Никтеба направляли туда для постройки ханаки. Он приезжал туда с палаткой и устанавливал ее на месте будущего строительства. Среди скромного набора вещей, которые он привозил с собой, был и керосиновый фонарь, который он зажигал и вешал над входом. После этого с верой в Бога он отправлялся организовывать строительство.

Когда были собраны основные материалы – кирпичи и строительный раствор – он сам начинал работу. Понемногу вокруг собирались различные работники: плотники, каменщики, электрики, слесари и простые рабочие – все те, кого он посвятил и снабдил работой в качестве первого практического применения суфизма.

В итоге Мастер назначил его шейхом одной из этих ханак, а именно – ханаки в великом старинном культурном центре Ирана г.Ширазе. Наконец у м-ра Никтеба появилось место жительства для его семьи, которая переехала в этот город и оставалась там с тех пор. Со смертью возлюбленного м-ра Кобари м-р Никтеб был назначен шейхом шейхов ордена и Мастер дал ему почетное имя Муштак Али Шах.

Когда весной 1979г. Мастер покинул Иран, м-р Никтеб переехал в Тегеран, чтобы управлять делами ордена в Иране. Через несколько лет Мастер, в итоге, попросил м-ра Никтеба переехать к себе в Великобританию, где он и оставался до своего последнего дыхания.

Долгое время, пока он еще мог легко передвигаться, дом Мастера был во многом его «полем деятельности», откуда м-ра Никтеба посылали за границу для посещения обширных сообществ дервишей ордена в других частях света. Он отвечал за приобретение нескольких домов в США и Австралии, которые он и местные дервиши в дальнейшем переделали в ханаки.

После нескольких десятилетий безустанного служения братству в Иране и за его пределами м-р Никтеб заболел воспалением коленных суставов и в последние годы жизни был буквально прикован к своей комнате. Его тело покоится между двумя величественными деревьями – кипарисом и пихтой – в исламской части муниципального кладбища в г.Банбери.

Его жизненным девизом могло бы быть стихотворение, начинающее эту статью. Он часто повторял его, преподавая другим учение о Божественном Единстве. Шармэйн, вместе с другим дервишем Меридой находилась рядом с м-ром Никтебом в последние минуты его жизни и рассказала о том, как он покинул этот мир:

Погода в тот понедельник была вполне обычной для британской сельской местности. Бегущие черные облака скользили своими тенями по земле, внезапно начинался дождь, но уже мгновение спустя небо прояснялось и вовсю начинало сиять солнце. М-р Никтеб умиротворенно лежал в своей кровати и не мог говорить. Когда он хотел сказать «да» он моргал один раз, «нет» — два раза. В тот день должен был придти доктор, и он появился где-то в 1:30 после полудня. Войдя в комнату, доктор осведомился у м-ра Никтеба как он себя чувствует. «Он в порядке», – ответил Тэрри.

Затем доктор проверил его пульс, и сказав что он нормальный, попросил Тэрри спросить м-ра Никтеба по-персидски комфортно ли ему, что Тэрри и сделал тихим и мягким голосом.

М-р Никтеб не ответил. Доктор нагнулся над ним и сказал: «Я думаю, все кончено». Затем он вышел из комнаты за своим стетоскопом и, вернувшись, послушал его сердце. Предположение доктора подтвердилось, м-р Никтеб только что спокойно ушел в иной мир. Терри закрыл ему глаза, и мы тихо вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. О смерти м-ра Никтеба сказали Мастеру. В этом не было ничего драматического, в отличие от погоды на улице. В тот же день, около 4:30 м-ра Никтеба отвезли в похоронное бюро.

На следующий день, день похорон, погода была точно такая же, как и днем ранее. Только в этот раз все было еще более театрально – шел град. Около часа после полудня мы собрались в мечети Банбери и приняли участие в молитве в честь м-ра Никтеба после того, как решением Мастера честь обмывания тела была возложена на Ленни, Ахмада и Тэрри.

Позже, когда мы встретились с Мастером на кладбище, град прекратился и засияло солнце. В голубом небе медленно плыли клочья облаков, пели птицы. Воздух был свежим и теплым.

Мастер сидел на скамейке, с которой было хорошо видно могилу, располагавшуюся между кипарисом и пихтой. Мы предали тело м-ра Никтеба земле и угостились напитками, сладостями и шербетом из розовой воды. Играла музыка саки-наме, сочиненная великим шейхом м-ром Шакером и спетая м-ром Кияни. Пятнадцать лет назад в Вашингтоне, когда м-р Никтеб слушал эту музыку, он попросил Ленни поставить эту запись на его похоронах. Это был прекрасный, радостный день, полный слез и смеха.

Музыка закончилась ровно в тот момент, когда могила была засыпана и на нее были возложены цветы. Мастер подошел к могиле и молча постоял возле нее несколько минут. Он был так охвачен спокойствием, красотой и скромным изяществом церемонии, что даже сказал: ман хам хава-йе мордан дарам (я как будто умираю сам) и улыбнулся.

В то же воскресенье в Лондонской ханаке в присутствии Мастера была проведена памятная церемония в честь человека, который так старательно служил другим и вдохновлял столь многих. Подобные церемонии были проведены и в других ханаках по всему миру: в Иране, Северной Америке, Австралии и Европе, где о м-ре Никтебе помнили с любовью.

Примечания переводчика:

1) Муштак Али Шах – дервиш братства Ни’матуллахи, знаменитый персидский музыкант. Был ближайшим учеником одного из кутбов (руководителей) братства, Нур ‘Али Шаха. Погиб в 1792г.

2) Симург (букв. «тридцать птиц») – мифическая птица, символизирующая божественность. Образ Симурга встречается в произведении великого суфийского поэта Фарид ад-Дина ‘Аттара Мантик ат-тайр («Беседа птиц»), в котором тридцать птиц пускаются в мистическое путешествие и в конце концов обнаруживают, что Симург – это каждая из них и одновременно все они вместе.

Источник: Mazhari, Ali Ashghar. A Breeze Comes Wafting Up and Blows Me on Ahead: A Rememberance of Mr. Niktab // Sufi. – Issue 59, autumn 2003. – P. 14-19.

Пер. А. Шелаева.

Реклама

Добавить комментарий so far
Оставьте комментарий



Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s



%d такие блоггеры, как: